Всё о природе

Молоканское богослужение — церемония обыкновенно перекрытая для чужих, впрочем мне пару раз получилось побывать у их. Здесь — повествование про то, как данное было в первый разов, в горнолыжном курорте Цахкадзор, где живет немного молоканских семей. 

Молоканское воскресенье в Цахкадзоре. Богослужение 

После нашей 2-ой фиолетовской путешествия последовала 3-я, 4… Мы познакомились причем даже сдружились с несколькими молоканскими родами в Фиолетове и Лермонтове. Мечиковы писали послания, я переводил их и посылал в Америку. Но контакты меж родственниками при моем посредничестве постоянными не делались. Зато я стал переписываться с южноамериканским Джоном Мечикоффым. Мы писали друг дружке о ребятах, о домашних делах.

После данных путешествий у нас, в конце концов, скопилось довольно мат-ла, чтоб размышлять о публикациях в суровых журнальчиках. Мы ткнулись в немного отечественных журналов и возымели отказ. Но молоканами неожиданно было заинтересовано корейское газета журнальчика «ГЕО». Мы опешились: российское не было заинтересовано, а корейское попросило прислать текст и фото.

И на самом деле, спустя пару месяцев наша общая заметка, прописанная иероглифами, вышла в свет. Потом была публикация в британском бульварном еженедельнике “TNT”, некоторым образом пронюхавшем о нашем пристрастии молоканской темой, через год-два вышли заметки и фотке, может показаться на первый взгляд, в журнальчиках «Эксперт» и «Огоньке».

Постепенно наши с Рубиком интересы стали немножко расходиться. Мне хотелось поездить по иным местам, где живут молокане, поглядеть на их, выяснить, как они живут, поговорить с ими. А Рубику данное было не совершенно занимательно, по следующим причинам зримо фиолетовские молокане смотрятся яснее и любопытнее.

Так удалось, что в горнолыжный курорт Цахкадзор я приехал на некий семинар. И припомнил, что, желая раньше он и величался Дарачичаг, в молоканских повествованиях Цахкадзор фигурировал как Константиновка.

И на самом деле, в случае если поглядеть на данный городок повнимательнее, то возможно узреть обшитые деревом здания с резными наличниками, покрашенные в голубой, зеленоватый или же белоснежный расцветка. Эти домики очевидно неармяской зодчества граничат с многообразными санаториями, былей Главной спортбазой СССР, горнолыжной магистралью… И подсказывают они, предположительно, отечественную глубинку, нежели курортный местечко по центру Армении.

Но молокан в Цахкадзоре в данный момент практически нет. К зиме 2001 года их там осталось всего немного семей, которые с легкостью пересчитать: Кудашины, Поповы, Романовы, Тикуновы, Трищелевы и Уколовы. Вот и все.

Цахкадзорский пресвитер Иван Михайлович Попов жил бедно и застенчиво. Он обеспечивал себя тем, что на небольшой добровольно, перевозил деток по городу и ущелью речки Цахкадзор. После непродолжительного беседы он, к моему изумлению, допустил мне находиться на богослужении. Сделал он данное очень хмуро, хотя я мыслил, что это объясняется тем, что он как говорится человек нахмуренный и молчаливый.

А необходимо заявить, что молоканское богослужение – событие, перекрытое для посторонних. Далеко не любой пресвитер рискнет впустить в молитвенное собрание не молоканина. И нас с Рубиком, какое количество мы ни умоляли, в фиолетовские собрания не впускали. Все, что я знал о богослужениях, к тому времени ограничивалось несколькими повествованиями, которые ничего не имели возможности отдать, и маленький цитатой из Линча:

«Я зашел в продолговатое одноэтажное помещение, в каком они намериваются на мольбу. Деревянные лавки вдоль стенок, немного древесных стульев – вот все убранство. Не заметно ни кафедры, ни алтаря, ни иконы. Бог проживает в живых объектах собственной любви. Это местечко, как и соседнее, населено молоканами – сектой, исповедание которых, аналогично, как у духоборов, дает крайнюю закономерную форму протестантской веры. Я заявлял с одним старым человеком, пленившим меня собственным привлекательным гласом и манерами (…) о религиозных верованиях молокан. Они уважают Моисея и пророков и Св. Евангелие, хотя исповедуют собственную религию со своей точки зрения. (…) Детей не крестят, хотя навевают их в молельню, читают главу из Евангелия в пребывании малыша и прилюдно объявляют его фамилия. Подобной ведь церемонией освящается брачный альянс».

Вернемся, впрочем, в Цахкадзор.

В 9 часов зимнего воскресного утра я был у входа в молитвенный дом. Снаружи он ничем не различался от располагающихся рядом одноэтажных каменных жилищ. Пресвитер использовал меня предварительно в немалые сени, где громоздились сложенные в штабеля столы и скамейки-лавки, а из сеней – в немалую комнату, где, фактически, и проходило богослужение. Здесь было солнечно и чисто. У стенки стоял стол, около стола лавки, на которых щепетильно лежали сшитые из цветных лоскутков подушечки.

В середине здания – печка. К ней периодически подходила бабушка и подкладывала полешко-другое. У другой стенки были сложены лавки. Много скамеек. Видно, что молитвенное собрание понимало лучшие деньки. «Здесь собиралось 50-60 человек, – печально заявил пресвитер, проследив за моим взором,– Мало совершенно осталось».

Постепенно стали собираться прихожане. Каждый входящий представитель сильного пола кланялся, оборачивался к восточному углу и читал мольбу. Все находящиеся там вставали, оборачивались к данному углу и молились сообща с попавшим, сложив руки на груди. Никто не крестился. По окончании мольбы возобновил попавший, косясь, на незнакомца, приобщался к прочим, собравшимся у печки.

Нас давали друг дружке, после этого беседа длился.

А разговаривали о эмиграции. «Сейчас как правило намериваются в Уругвай двигаться. Один из молокан по фамилии Степан приехал, брал супругу в Ереване, отправился в Уругвай, там прикупил территорию, открыл ферму, кофе выращивает… Уже 5 семей уехало».

Пресвитер в общении не принял участие. Но оставил за собой заключительнее слово:

«Те, кто двигаются в Америку, заявляют, спасение там станет. – ворча, вмешался он в беседу, – Спасение снутри нас. Где вы, там и спасение станет».

Сказав данное, пресвитер отдал символ. Присутствующие подошли к столу и сели.

По левую руку от пресвитера посиживают «проповедники» и «артисты», по правую – «сказатели» мальчишки от 8 до 17 лет. По ходу богослужения проповедники читают отрывки из Библии, артисты запевают – начинают пение псалмов, а сказатели в период пения декламируют псалмы либо отрывки из Библии. Женщины посиживают за представителями сильного пола. Всего в то воскресенье в собрании было 18 человек.

«Вообще, надеется, чтоб функции были разделены. Только у нас слишком мало жителей нашей планеты прогуливаются в собрание, приходится кооперировать», – объяснил мне в последующие дни Александр Тикунов, улыбчивый молоканин лет сорока.

Пресвитер именует фамилия кого-то из находящихся там. Тот начинает напевать негромким гласом: «А-а-и-и, а-а-и-и». К нему приобщаются иные, пение делается многоголосым. Хор медлительно преодолевает текст, словно поднимается на году: «ии–аа, ии–аа, ибла-ибла-женна-женнаи-и-ини-инищие-духом-…». Один из мальчиков исполняет функции сказателя. Он, напрягая глас, «с выражением» читает стих за стихом Нагорную проповедь, а артисты вслед за ним данные стихи напевают.

«Блаженны незапятнанные сердечком, потому как они Бога узрят», – с ударением на слове «Бога» произносит мальчик. «Все возникают и напевают стоя: «Ии-аа, ии-аа, ибла-ибла…»

Это – легендарное слоговое пение молокан. Искусство, коему они обучаются с юношества. Поются слоги, но не слова. Непосвященным слова стают понятны не сходу. «Мы выпеваем любую буковку, так как данное – Священное писание, – изложил мне Тикунов,– мы ощущаем любое слово, произнесённое Богом».

«Николай!», – данное вновь пресвитер, координирующий происходящее. Николай, представитель сильного пола сорока пяти-пятидесяти лет, возникает, раскрывает Библию и читает девятую главу Евангелия от Матфея, где рассказывается о исцелении расслабленного, коему Иисус Христос произнес «дерзай, чадо! Прощаются тебе грехи твои». А как скоро книжники сочли, что Христос богохульствует, он, прибегнув к расслабленному, заявил: «Встань, бери кровать твою и иди в дом твой». И тот встал, брал кровать собственную и пошел в дом собственный.

Закончив чтение, Николай поблагодарил собрание и сел.

«Маня, напевай, – тихо разговаривает пресвитер – 100 30 5-ый». И Маня, коей за 70, негромким дребезжащим гласом начинает: «Сла-и-сла (данное поется тихо-тихо – по другому у Мани не выходит) славьтя…» Пение подхватывают двое-трое: «Славьте-ии-вьте-го-ос-ии-пода…» далее словечек теснее не демонтировать. И вновь напевают многие – кроме 2-3 представителей сильного пола. Поют дивно благовидно.

«Родион!» – данное вновь пресвитер. Родион, мальчик 14-ти лет, отпрыск Александра Тикунова, берет со стола Библию, открывает на 100 30 5-ом псалме и во всю мочь практически вопит вторую строку: «Славьте Бога богов, так как вовек милость его!» Хор подхватывает: «Сла-ии-сла-вьте-вьте-ии-Бога…» И опять мелодия разливается в протяжное, раздольное, затягивающее пение, через которое тяжело пробивается глас Родиона: «Славьте Господа главенствующих, потому как вовек милость Его».

И так продлилось очень длинно. На часы я не глядел – не осмеливался.

«Пение псалмов, по-видимому, работает основным наружным выражением их религиозных эмоций», – писал Линч.

Цахкадзорские молокане относятся к ветки неизменных. Есть еще прыгуны, последователи Максима Рудометкина, проживавшего посреди XIX века и оставившего гигантский отпечаток в развитии молоканства. Я не буду дотрагиваться на данный момент идеологических отличий меж неизменными и прыгунами, так как данное уведет нас в сторону от рассказы.

Скажу только, что прыгуны или же максимисты (в честь Максима Рудометкина) в период богослужения взмахивают руками и подпрыгивают, входя в молитвенный экстаз. Через немного месяцев мне получилось побывать в собрании прыгунов, хотя теснее в Лос-Анджелесе. Как-то внезапно, в период пения псалмов, хор прыгунов особо живо акцентировал внимание мощные части такта, и немного представителей сильного пола поднимали руки, как в кавказском пляске и начинали припрыгивать, притоптывая ногой. Когда пение псалма кончалось, они словно «ворачивались» в повседневность, и вновь начинали припрыгивать со последующим псалмом.

Но вернемся к цахкадзорским неизменным молоканам.

Богослужение кончалось. Наступило время проповеди.

Пресвитер, Иван Михайлович Попов, разговаривал с армянским упором. И не совсем только он – многие цахкадзорские молокане, с коими я разговаривал, не считая, наверно, самых ветхих разговаривали с упором. У старших еще сохранилось необыкновенное южнорусское «яканье», а оставшиеся интонировали абсолютно «по-армянски». И в том числе и в проповеди проскальзывали армянские тирады.

Это, естественно, не впечатляет, так как столько поколений молокан жило в армянской среде… Кстати, южноамериканские молокане в богослужении значит и дело переходили на британский. Так что, по всей видимости, язык им не самое главное. Тем наиболее, что третье-четвертое поколение эмигрантов практически постоянно начинает утрачивать собственный язык.

Иван Михайлович Попов жесток и немногословен. Говорил он медлительно, значительно, впечатывая любое слово. И темой его проповеди была эмиграция.

«Мы разбегаемся, разваливаемся, отыскиваем, где гораздо лучше, роскошествуем, на машинки делаем деньги… А вера-то от данного не растет!..»

«Господь повсеместно с нами, хотя лучше нам быть на месте. На том месте, где наши старики, где наши братья и сестры…»

«Сатана ликует, разговаривает: “Уедем, там гораздо лучше, там аппетитнее”. Те, которые там, они перейдут в православие, позабудут все. А те, кто тут остаются, те подлинные христиане…»

«Ибо Христос произнес: имеешь пропитание – будь доволен. Имеешь 1 рубаху – будь доволен. И за все благодари. А те, кто отбывают, работают брюху…»

«Если мы пытаемся, дабы на нашей земле, в нашей Армении было превосходно, то обязаны молиться, обязаны трудиться… А в случае если кто готовит гусей в бардовых кастрюлях – не преумножается вера от данного…»

«Мы подсобляем нашим нездоровым и бедным. Ходим к пациентом братьям нашим армянам, можем помочь, и что они разговаривают? «????????, ????? ?????? ????? ??» («Молокане наиболее совестливые, нежели мы».

После проповеди все встали и отодвинули лавки. Пресвитер преклонил колено. Мужчины встали на колени, а дамы пали ниц. Пресвитер начал мольбу. Женщины тихонько подвывали, а представители сильного пола безмолвствовали, сложив руки на груди. На личике у неких –слезы. Стало тихо-тихо, и просто слова мольбы расступались в тиши.

А за окошками – воскресный зимний Цахкадзор, куда съезжается весь ереванский бомонд – подняться по канатной дороге на горку Алибек, покататься на горных лыжах либо санках, опьянеть, пофлиртовать, ну и просто кайфово провести время.

В собрании ведь все так, как было 100 и 100 50 годов назад. Тихо и благочинно.

Все встали. Богослужение окончено. Ко мне подошел Александр Тикунов: «Брат, пойдем к нам, чай употреблять».

(Подготовка к парадному молоканскому чаепитию. Фото Рубена Мангасаряна) 

По воскресеньям молокане не трудятся. После богослужения едят, прогуливаются друг к другу в постояльцы. У Александра и Веры Тикуновых собралось 7 человек. Их младший отпрыск, Родион, надев горнолыжные ботинки, быстренько растворил самовар и отправился кататься на лыжах.

У Александра 5 сестер. Все не в Армении. Уехали они в РФ в первых числах 90-х. За пределами Армении и ребята Тикуновых. Сын обучался в Бауманском училище, дочь – в Тимирязевской академии. Старший отпрыск закончил Академию взаимосвязи в Одессе и возвратился в Армению. Сейчас трудится в Ереване.

Молокане припоминают, как жили в Цахкадзоре пораньше. «Жили собственным трудом, сеяли пшеницу, огороды у всех были… Гора против, «?????? ???», (Лысая горка) была вся засеяна пшеницей, ячменем».

Выпив пару чашек чаю, молокане начали напевать. Сначала напевали духовные песни. Их многоголосье дивно незапятнанное, увлекательное. И я опять запамятовал про то, что за стенками – прогрессивный курортный Цахкадзор. Было абсолютное представление, что я попал в абсолютно другой мир. Молокане напевали: «Иду к Богу я тороплюсь, Три приятеля у него прошу, – напевают они. – Первый приятель мне абсолютная вера, А 2 приятель надежда. Третие святая любовь, И где любовь, здесь и Бог».

В последующее воскресенье я возвратился к Тикуновым, дабы записать, как они напевают. На данный разов со мной был Рубик. И чтобы записывать, фирму нам составили наш ближайший приятель, директор Филармонического оркестра Армении Ника Бабаян и звукооператор данного оркестра.

Когда мы двигался в Цахкадзор, нас опередил кортеж автомашин с посольскими номерами. Это труженики посольства Российской Федерации двигались кататься на лыжах. А я задумался: понимают ли они о существовании 7 российских, молоканских семей вблизи с горнолыжной магистралью?

Приехав к Тикуновым, мы вначале длинно пили чай, чтоб молокане пристрастились к микрофонам, поставленным в комнате. Потом они запели. Их пение было этим изящным, независимым и широким, что Ника Бабаян со временем начал клевать носом. Вслед за ним стал засыпать и Рубик.

«Пение зримо не небезынтересно», – выгораживался он в последующие дни.

На обратном пути мы остановились около малюсенького заснеженного цахкадзорского кладбища. Проваливаясь по колено в снег, я прогуливался меж могил, читая молоканские имена: Шишков, Гончаровы, Чернышова, Дьяконова, Шубина, Золотова, Волков, Щебетов. Их отпрыски теснее не живут в Цахкадзоре.

А где они живут? Какое место на земле по их мнению собственной отчизной? И как им живется?

Предыдущие доли описания молокан:

Пятая часть — о молоканском деревенском хозяйстве — здесь.

Четверскрывая часть, где я повествую о родственниках американских молокан и про то, как в Фиолетово прячут телеки — здесь.

Третья часть — про то, как нас отыскали южноамериканские молокане — здесь.

Вторая часть — кто такие молокане и немножко ситуации — здесь. 

Первая часть — с чего же все начиналось, либо “2 глухие стенки” — здесь. 

« Омела белоснежная.. Комментарии : LiveInternet - Российский Сервис Онлайн-Дневников Ботаническая учебная тропа « Мир растений» »